СТАРЫЕ ПАРУСА
ezop123
А. Дольский

Как небосвод мое сознанье
над бытием судьбы земной,
все катаклизмы мирозданья
произошли уже со мной.
И память так смела и прочна,
что быть пророчеству пора.
И жизнь, короткая, как строчка,
бессмертной кажется с утра.

Так много слез сушил мне ветер,
так много старых парусов
лежит на дне, летит по свету
под звуки юных голосов,
так мимолетны состраданья,
так много грустных стариков,
так поэтичны оправданья
измен, соблазнов и грехов,

так много злости и отравы
я через сердце пропустил,
что быть жестоким и неправым
нет ни желания ни сил,
так хороши людские лица,
когда в них свет и вера есть!
И я попробовал молиться -
молитва обратилась в песнь.

Она отдалась без упрека
ezop123
Константин Бальмонт


Она отдалась без упрека,
Она целовала без слов.
- Как темное море глубоко,
Как дышат края облаков!

Она не твердила: "Не надо",
Обетов она не ждала.
- Как сладостно дышит прохлада,
Как тает вечерняя мгла!

Она не страшилась возмездья,
Она не боялась утрат.
- Как сказочно светят созвездья,
Как звезды бессмертно горят!

Морская прогулка
ezop123
Н.Заболоцкий

На сверкающем глиссере белом
Мы заехали в каменный грот,
И скала опрокинутым телом
Заслонила от нас небосвод.
Здесь, в подземном мерцающем зале,
Над лагуной прозрачной воды,
Мы и сами прозрачными стали,
Как фигурки из тонкой слюды.
И в большой кристаллической чаше,
С удивлением глядя на нас,
Отраженья неясные наши
Засияли мильонами глаз.
Словно вырвавшись вдруг из пучины,
Стаи девушек с рыбьим хвостом
И подобные крабам мужчины
Оцепили наш глиссер кругом.
Под великой одеждою моря,
Подражая движеньям людей,
Целый мир ликованья и горя
Жил диковинной жизнью своей.
Что-то там и рвалось, и кипело,
И сплеталось, и снова рвалось,
И скалы опрокинутой тело
Пробивало над нами насквозь.
Но водитель нажал на педали,
И опять мы, как будто во сне,
Полетели из мира печали
На высокой и легкой волне.
Солнце в самом зените пылало,
Пена скал заливала корму,
И Таврида из моря вставала,
Приближаясь к лицу твоему.

ДУМАЯ О ГУМИЛЕВЕ
ezop123
МОШЕ ДОР

Покуда рука твоя
ночью чертила заново
Карту моего
метеоритами битого тела, -
Я думал о поэте
и о разведчике,
О Гумилеве.
Душа моя вспять из-под век глядела:
Вот он в далекую Африку
отплывает в начале столетия,
Которое от избытка сил
столь праздно-пышно бурлило, -
Чтоб написать о жирафах, о капитанах ли
И вернуться в страну огромную,
где мрачно, нечисто, стыло, -
Чтоб жениться вскоре
на грядущей Ахматовой,
Став королем сероглазым,
и чтобы потом - порывая
С Анной, -
до безумья влюбиться в простую Машеньку
И бродить на путях
заблудившегося трамвая...
А на дворе - луна
чужая, как миска нищего.
О сроках давности
не знает она закона.
Черный Февраль
Дездемону душит руками сильными:
Заиндевела.
На челе - из нарциссов корона.
Не на таком ли фоне ему и вменили "заговор",
В тюремном дворе расстрелявши
либо в подвале?
Стал он жертвою строя
первым среди художников,
А записки о милости
от Ильича - не прислали!
- Руки твои,
как пчелы над неровной низиною,
Порхают, ища нектар,
над сухим и неюным телом... -
Сколько хранит следов
отчаянья, страсти ли
Тело мое,
неценное для истории в целом!
Скоро восход.
Я думаю о Гумилеве расстрелянном.
Балтийские или славянские,
проступают кровавые полосы
На уходящей в вечность
предутренней занавеске.
Бедный - скрипел зубами ли,
или стонал в беспамятстве,
Или дрожал в ознобе, плача помимо воли?
Перед разлукой с жизнью
плоть его не ослабла ли?
Мужество в час расстрела начисто не ушло ли?
Впрочем, вполне достаточно
того, что уже рассказано, -
Он, уходя из жизни,
к груди прижимал Гомера.
...Картографистка милая!
Не трепещи, не вздрагивай:
Это гроза за окнами -
не более - прогремела.
Tags:

Пять лебедей у кромки Рижского залива
ezop123
Юрий Левитанский

...Пять лебедей у кромки Рижского залива...

...В том теплом и бесснежном январе...

Мы с дочерью. Мы с ней почти одни.
Семнадцать дней. Два грустных пилигрима.
Два путника беспечных и счастливых.
Почти одни на опустевшем побережье.
Мы кормим чаек. Мы бросаем им
остатки наших пиршеств королевских.
А за спиной у нас большой прозрачный дом,
где дышат морем деревянные ступени
и пахнет хвоей, пахнет елкой новогодней,
почти осыпавшейся, вновь напоминая
о том, как быстро все проходит в этом мире.
Ах, дочь моя, Корделия моя,
все скверно в нашем бедном королевстве,
и мы с тобой так сильно жаждем чуда,
что, видно, уж нельзя ему не быть...

Так вот,
когда мы приходим к морю последний раз,
чтобы с ним проститься,
и, как велит обычай,
швыряем в воду монетки,
готовясь уже уйти, —
именно в этот момент,
взявшись невесть откуда,
возникают они перед нами,
такие нездешние
в величавой своей отрешенности,
в отстраненности ото всего,
что нас окружает,
и проплывают медленно перед нами —

пять лебедей у кромки Рижского залива,
пять белых птиц,
как пять надежд,
пять обещаний,
пять нотных знаков, пять легчайших звуков,
начальных звуков нисходящей гаммы,
где первый по ранжиру — лебедь До,
а дальше лебедь Ре и лебедь Ми,
и Фа и Соль, два малых лебеденка,
и то, что не хватало Ля и Си,
сама незавершенность этой гаммы,
она-то и была как обещанье,
намек на что-то, что должно свершиться, —
что минет срок
и гамма завершится,
и в некий час
раскроется Сезам,
и сбудутся все наши ожиданья...

Спасибо всем обычным чудесам,
дарующим надежду!
До свиданья,
до встречи, До,
до встречи, Ля и Си!
По сути, нам совсем немного надо —
всего пустяк — была бы лишь надежда.
Покуда есть надежда — можно жить.

МАУГЛИ
ezop123
Ю.Левитанский

МАУГЛИ


Когда меня спрашивают,
как же это случилось со мною,
как мог я не понимать
и не видеть,
когда все это так понятно,
так просто
и очевидно,
я отвечаю —
перечитайте, пожалуйста, этот роман,
там все обо мне рассказано
точно и достоверно.
Я Маугли,
выросший в джунглях,
прилежный воспитанник
волка Акелы,
пантеры Багиры,
усатого тигра Шер-Хана,
впитавший в себя с молоком
их законы и нравы,
их воздух,
их веру —
как я мог догадаться,
что бывает иначе,
что существуют иные законы,
иные понятья о зле,
о добре
и о прочем!
Я Маугли,
слишком поздно, увы,
выходящий из джунглей,
унося в себе,
как заразу,
их дыханье,
их застоявшийся воздух,
пропитавший собою меня,
мою кожу
и душу.

И уже мои волосы — ах, мои бедные кудри!
ezop123
Ю.Левитанский

...И уже мои волосы — ах, мои бедные кудри! —
опадать начинают,
как осенние первые листья
в тишине опадают.
Дух увяданья, звук опаданья неразличимый
исподтишка подступает,
подкрадывается незаметно.
Лист опадает, лес опадает, звук опаданья
неразличимый
в ушах моих отдается подобно грому,
подобно обвалу и камнепаду,
подобно набату.
Катя, спаси меня! Аня, спаси меня!
Оля, спаси меня! —
губы мои произносят неслышно —
да нет, это листья,
их шорох, их шелест,
а чудится мне,
будто я говорю,
будто криком кричу я.
Лес опадает, лист опадает, падает, кружится
лист одинокий,
мгновенье еще,
и уже он коснется земли.
Но — неожиданно, вдруг, восходящим потоком
внезапно подхватит его,
и несет,
и возносит все выше и выше
в бездонное небо,
и — ничего нет, наверно, прекрасней на свете,
чем эта горчащая радость
внезапного взлета
за миг до паденья.

?

Log in

No account? Create an account